Воздушные асы всего мира

Тихая гроза.

Его тактика совершенно нова и всех нас удивляет. Прежде чем открыть огонь, он
уже побеждает врага тем, что выбирает самую удобную позицию. И когда он наконец
начинает стрелять, ему требуется самое большее десяток патронов чтобы разнести
на куски вражескую машину, поскольку к тому времени он обычно приближается к ней
на расстояние двадцати метров.

От него веет спокойствием. Его круглое, как у фермера, лицо, не выражает никаких
эмоций. Но одно в нем меня смущает: его раздражает каждое попадание в машину,
которое он может найти после приземления. В этом он видит доказательство своих
недостатков как летчика. Если применяется его система, правильно проведенный
воздушный бой не позволяет его оппоненту сделать ни одного прицельного выстрела.
В этом отношении он полностью противоположен Рихтгофену. Красный Барон принимает
рапорт своих механиков о попаданиях в аэроплан с улыбкой пожимая плечами.
Почти одновременно с прибытием Гонтермана эскадрилья перебазируется из Ле Сельве
обратно в Бонкур. Это старый французский замок, окруженный парком. Владелец,
старый провинциальный дворянин, живет здесь со своей женой и двумя дочерьми. Они
переселились в отдаленную часть дома и предоставили в наше распоряжение самые
раскошные комнаты. Скорее всего они ненавидят нас, но их поведение вполне
корректно. Если мы встречаем их в коридоре или парке, они приветствуют нас с
ледяной любезностью.
Однажды все изменяется. За обедом Гонтерман рассказывает нам, что он только что
встретил в коридоре хозяина. Старик плакал. Его дочери должны идти в деревню и
работать в поле. Комендант города, рядовой первого класса изводит и раздражает
их как только может. Скорее всего он пытается заигрывать с младшей, худой и еще
не успевшей подрасти девушкой пятнадцати лет. Гонтерман обещает разобраться с
этим делом. Его лицо краснеет от гнева когда он говорит об этом нам.
После обеда этот рядовой приезжает в замок на толстом жеребце. Мы поставили
кофейный столик под деревьями в саду. Окна в комнату Гонтермана открыты и мы
можем слышать каждое его слово.
«На вас поступила жалоба,» начинает Гонтерман. Он говорит тихо, но громче
обычного.
«Это моя привилегия, герр лейтенант!». Рядовой говорит доверительно и с
уверенностью в своей правоте.
«Это как?»
«Когда эти девки не слушаются, они должны быть наказаны!»
Голос Гонтермана становится громче: «Мне сказали, что вы также приставали к
одной из женщин.»
Длинная пауза, затем снова голос Гонтермана: «Например, к молодой графине
которая живет здесь, в замке.»
«Я не обязан отчитываться перед вами в этих делах, герр лейтенант. Я комендант
этого города!»
Голос Гонтермана становится таким громким, что мы прямо подпрыгиваем.
«Ты — кто? Ты — грязная свинья! Животное! Персонаж, которого нужно поставить к
стенке без всякого промедления! Мы сражаемся честным оружием против честного
врага, а такой негодяй как ты занимается своими делишками и все пачкает!»
Это похоже на средневековую экзекуцию. В течении целых пяти минут Гонтрман бьет
его, бьет своими словами. Но это не смягчает наказания.
«Я отдам тебя под военно-полевой суд,» кричит он в конце: «Пошел отсюда!»
Рядовой проходит мимо нас. Его лицо бледно и покрыто потом. В расстройстве он
забывает отдать честь и даже сесть на лошадь. Затем приходит Гонтерман. Он уже
остыл.
Мы вылетаем на вечернее патрулирование. Гонтерман сбивает Ньюпор, я — Спад. Это
моя шестая победа.
На следующее утро Баренд, который живет в деревне с другими механиками
рассказывает мне, что коменданта увела фельджандармерия. Гонтерман пользуется
поддержкой гораздо большей, чем позволяет предположить его ранг. Там, в штабах,
ему знают цену. В течении двух недель, которые Гонтерман провел в нашей
эскадрильи, он сбил восемь самолетов противника. Его награждают высшим орденом
за храбрость, Pour le Merite, и месячным отпуском. Перед своим отъездом он
назначает меня исполняющим обязанности командира эскадрильи.
Мы летаем каждый день как только хоть в какой-нибудь степени позволяет погода.
Чаще всего — три раза в день: утром, в полдень и вечером. Чаще всего мы
патрулируем над нашими позициями и воздушные бои случаются не часто. Французы
летают осторожно, но тактически действуют очень грамотно. У нас всех чувство,
что у врага превосходство в этой области, и не только благодаря лучшим
самолетам. Двадцатимесячный опыт на главном фронте и закалка, полученная в
сотнях воздушных боев дают преимущество, с которым не так просто справиться.
25 мая мы вылетаем на патрулирование — как обычно, в клиновидном строю. Я
впереди, за мной братья Вендель, затем Пуц и Глинкерман. Мы на высоте примерно
двух тысячи метров. Небо ясное, как будто его только что подмели. Намного выше
нас несколько перистых облаков. Ярко светит солнце. Полдень, врага нигде не
видно. Время от времени я оборачиваюсь и киваю остальным. Они летят за мной —
братья Вендель, Пуц и Глинкерман, — все так, как и должно быть.
Не знаю, есть ли на свете такая вещь как шестое чуство. Но неожиданно у меня
появляется уверенность, что нам угрожает какая-то опасность. Я полуоборачиваюсь
и в этот момент вижу, как, совсем близко о меня, не дальше чем в двадцати метрах
самолет Пуца окутывается огнем и дымом. Но Пуц сидит прямо в центре этого ада,
голова повернута ко мне. Вот он медленно поднимает правую руку к своему шлему.