Воздушные асы всего мира

фон Рихтгофен Манфред Фрайхерр

von Richthofen Manfred
Барон Манфред фон Рихтгофен родился в Бреслау 2 Мая 1892 года. Начал свою военную карьеру кадетом в 1909 году и после окончания курса был выпущен в 1-й Уланский полк для производства в офицеры. Получил звание Лейтенант осенью 1912 года, после чего стал слушателем Военной академии. Сам он пишет о детских годах следующее:

«До этой войны члены моей семьи фон Рихтгофен не играли никакой особой роли в военных действиях. Они всегда жили за городом — у редкого из Рихтгофенов не было своего поместья — и только совсем немногие находились на государственной службе. Мой дед и все его предки владели поместьями под Бреслау и Штригау. И только во времена моего отца один из Рихтгофенов — его кузен — стал Генералом.

Моя мать принадлежит к роду фон Шикфуссов и Нойдорфов, но и они близки по своему складу к Рихтгофенам — солдат было мало и в этой семье; большинство было аграриями. Брат моего прадеда Шикфусса погиб в 1806-м, а во время революции 1848-го сгорел один из красивейших замков нашей семьи. Самое большее, чего достигли в военном отношении Шикфуссы — это звание капитана запаса.

В роду Шикфуссов и Фалькенхаузенов — моя бабушка в девичестве была Фалькенхауз — имелось лишь два основных увлечения: верховая езда и спортивная стрельба. Брат моей матери, Александр Шикфусс широко прославился своими результатами в стрельбе по всей Африке, Цейлону, Норвегии и Венгрии.

Отец мой практически первым из обеих семей избрал поприще профессионального военного. В самом раннем возрасте он поступил в кадетский корпус, а потом служил в 12-м Уланском полку. Он был, на удивление, добросовестным солдатом, но потом у него начались проблемы со слухом, и он вынужден был уйти в отставку. Слух у него испортился из — за того, что спасая одного из своих подчинённых, который тонул, отец вымок совершенно, но не хотел уйти с поста, несмотря на мороз и мокрую одежду…

В самом начале войны я уже потерял 6-х кузенов, и все они служили в кавалерии.

Меня самого назвали Манфредом в честь моего дяди, служившего в мирное время адъютантом Его Величества и командиром Гвардейского корпуса. Во время войны он стал командующим кавалерийским корпусом.

Когда я родился, 2 Мая 1892 года, отец мой служил в 1-м Кирасирском полку в Бреслау. Потом мы переехали жить в Клейнбург, и первые 9 лет я получал домашнее воспитание. Потом на год меня отправили в школу в Швайднице, а уж после определили кадетом в Вальштатт. В Швайднице все относились ко мне, как к родному, и, став кадетом, я вступил в 1-й Уланский полк.

Мой брат, Лотар [ Лотар фон Рихтгофен ( 1894 — 1922 ) — воевал вместе со старшим братом. Сбил 40 самолётов ], тоже один из летающих Рихтгофенов, удостоенный «Ordre pour le Merite». Младший же мой брат всё ещё находится в кадетском корпусе и с нетерпением ждёт, когда сможет приступить к настоящей военной службе. Сестра моя, как и все женщины нашей семьи, ухаживает за ранеными.

Маленьким мальчиком 11-ти лет попал я в кадетский корпус. Конечно, это было немного рано, но так решил мой отец. Моего желания никто не спрашивал.

Для меня оказалось очень тяжёлым переносить всю строгую дисциплину училища и в точности исполнять приказы. Получаемым наставлениям я тоже не очень — то внимал. Учиться мне не нравилось, и я делал только минимум, чтобы как — нибудь отделаться. На мой взгляд, неправильно было делать больше, чем просто достаточно, и потому я трудился как можно меньше. Последствием этого стало то, что мнение учителей обо мне было очень невысоким. Но с другой стороны мне очень нравился спорт; особенно я любил гимнастику, футбол, и прочие подвижные игры. Я прекрасно выполнял все упражнения на брусьях и получал за это немало разнообразных призов от командования.

А особенно имел я склонность ко всякого рода опасным шалостям. Например, в один прекрасный день мы с приятелем Франкенбергом взобрались на знаменитую Вальштаттскую колокольню и привязали к концу шпиля мой носовой платок. Я до сих пор прекрасно помню, как трудно было отрицать свою причастность к этому. Спустя 10 лет, приехав к моему младшему брату в тот же Вальштатт, я увидел, что злополучный платок так и развевается высоко в небе.

А Франкенберг, насколько я знаю, стал первой жертвой этой войны…

Гораздо больше мне нравился институт в Лихтерфельде. Там я не чувствовал себя настолько изолированным от мира и понемногу начал жить более человеческой жизнью. Мои самые счастливые воспоминания о Лихтерфельде связаны со спортивным соперничеством с принцем Фредериком Чарльзом. Чарльз выиграл у меня много призов в беге и футболе, поскольку тело моё ещё не было столь совершенно натренировано, как у него…

Разумеется, мне очень хотелось попасть как можно скорее в армию. Сразу же по сдаче экзаменов ( после Пасхи 1911 г. ) я был начислен в 1-й Уланский полк императора Александра III. Я сам выбрал этот полк, квартировавший в моей любимой Силезии, где им уже имел некоторые знакомства и связи…

Мне очень нравилось служить в моём полку: что может быть лучше для молодого человека, чем кавалерия !..

О времени моей учёбы в Военной Академии скажу лишь вкратце. Это время очень напоминает мне времена кадетского корпуса, и воспоминания эти не самые приятные…

Осенью 1912 года я получил эполеты. И когда меня стали называть Лейтенантом, чувство было удивительное.

Мой брат Лотар является Лейтенантом 4-го драгунского полка, перед войной он закончил Военную Академию, получил офицерское звание при самом начале войны и начал её кавалеристом, так же, как и я. О его службе в то время я ничего не знаю, поскольку сам он никогда о ней не рассказывал…

Зимой 1915-го он внял моим советам и перешёл служить в воздушные силы. Сначала он стал наблюдателем, а спустя год и пилотом. Работа наблюдателем является отличной тренировкой и опытом, особенно для истребителя. В Марте 1917-го он сдал третий экзамен и влился в мою эскадрилью…»

Когда началась Первая Мировая война, его полк был направлен на Восточный фронт, и там Манфред фон Рихтгофен был прикомандирован к 155-му пехотному полку. Когда он вернулся на Западный фронт, то был определён в 6-й армейский корпус и награждён за боевые заслуги Железным крестом 2-го класса.

В конце Мая 1915 года произошло одно незначительное, но имевшее большие последствия событие — измученный бездельем под Верденом, Рихтгофен, тогда Лейтенант кавалерии, написал рапорт командующему:

«Ваше превосходительство ! Я отправился на войну вовсе не для того, чтобы реквизировать сыр и яйца, а совершенно для иных целей !»

Поначалу над ним посмеялись, но потом вняли желанию молодого Лейтенанта, и он был зачислен в авиацию. Точно так же поступил впоследствии и младший брат Манфреда фон Рихтгофена — Лотар.

Принятый в авиацию в Мае 1915 года, Рихтгофен прошёл подготовку на наблюдателя в FEA 7, в Кёльне, а затем в FEA 6, в Гроссенхайне. Как полностью подготовленный наблюдатель, он вернулся на Восточный фронт, поступив в FA 69. Сам он вспоминает об этом так:

«…Я прибыл в Гроссенхайн, откуда отправился на фронт. Я торопился, чтобы прибыть туда как можно скорее, и всё время боялся опоздать из — за какого — нибудь внезапного окончания Мировой войны. На 3 месяца меня должны были направить на курсы пилотов, а за эти 3 месяца могут заключить мир ! И мне никогда не придётся повоевать лётчиком ! А уж в своих способностях наблюдателя, я, отслуживший в кавалерийской разведке, совершенно не сомневался. И посему я был очень счастлив, когда узнал, что меня посылают в единственное место, где сейчас шла настоящая война — меня послали в Россию.

А про Маккензена говорили с восторгом, что он прорвал русские позиции под Горлице, и я присоединился к его армии как раз в то время, когда она брала Раву Русскую. Проведя день на авиабазе, я отправился в знаменитую 69-ю эскадрилью. Поначалу я, конечно, был совсем дурачком, даже при том, что пилотом у меня был такой ас, как лейтенант Цоймер».

Книга Рихтгофена написана в конце 1917 года, когда понятие «ас», впервые появившееся в боях под Верденом, уже было широко в ходу. А в описываемые дни не только не существовало понятия «ас», но ещё и не было лётчиков, сбивших не менее 5 самолётов.
В России Рихтгофен был определён в 69-ю эскадрилью, базировавшуюся в Галиции. Он летал в качестве наблюдателя на двухместном «Альбатросе».

В первых числах Августа 1915 года русскими войсками была оставлена Варшава, 19 Августа сдалась крепость Новогеоргиевск, 22 Августа — крепость Ковно. К 30 Августа русские войска отходят на линию Гродно — Свислочь — Пружаны — верховье реки Ясельда.

1 Августа — 51-й пехотный прусский полк прорывает предмостные укрепления Ивангорода; штурм предмостных укреплений был произведён согласно плану, разработанному на основании данных фотосъёмок разведки, произведённой 64-м авиаотрядом. Вслед за этим была произведена интенсивная бомбардировка с воздуха русских штабов, вокзалов, аэродромов и артиллерийских батарей для взятия Брест — Литовска. В эти дни здесь летал на разведку в качестве наблюдателя и Манфред фон Рихтгофен. В своих воспоминаниях он пишет:

«Мы решили поменять место посадки и искали, на какой луг сядем. Отыскивая поляну получше, чтобы не травмировать машину, полетели в направлении Брест — Литовска. Русские повсюду отступали. Вся местность горела. Это была захватывающая дух прекрасная картина ! Мы решили проследить направление вражеских колонн и для этого полетели над горящим городом Вишнице. Гигантское облако дыма на высоте примерно 2000 метров позволяло нам всё же продолжать полёт, поскольку для того, чтобы лучше видеть, мы летели на высоте всего 1500 метров. На секунду Хольк заколебался. Я посоветовал ему облететь облако, что заняло бы не больше 5 минут. Но Хольк решил поступить совершенно по — иному, ведь опасность всегда привлекала его больше всего на свете. Он решил прорваться через облако !

Я тоже пришёл в восторг от этой идеи, особенно интересно её осуществление с таким храбрецом, как Хольк ! Но наша любовь к приключениям стоила нам дорого. Как только аэроплан полностью втянулся в дымовое облако, нас закачало. От дыма, выжимавшего из глаз слёзы, я ничего не видел. Воздух становился всё горячее и горячее, а под нами бушевало только море огня. Неожиданно аэроплан потерял равновесие и стал падать, беспрерывно крутясь. Мне пришлось изо всех сил уцепиться за борта, иначе я просто выпал бы в этот ад. Но в тот же момент я взглянул на Холька и вернул своё мужество, поскольку прочитал на его лице железную уверенность. Правда, я успел ещё подумать о том, как глупо будет умереть смертью героя столь бессмысленно.

Потом я спросил Холька, что он думал в тот страшный момент, и он ответил просто — никогда не испытывал более неприятных ощущений.

Мы были приблизительно уже в 500 метрах над горящим городком, но то ли благодаря уменью пилота, то ли благодаря Высшей Воле, то ли и тому и другому вместе взятым, аэроплан внезапно вынырнул из дымного облака. Наш славный «Альбатрос» выправился и снова потянул вперёд, как ни в чём не бывало. Но с нас уже хватило приключений, и мы решили не искать новое место посадки, а вернуться на старую и притом как можно быстрее. Мы всё ещё находились над русской территорией и всего лишь на высоте 500 метроы, как через 5 минут я услышал, что Хольк за моей спиной чертыхнулся: «Мотор сдает». А надо сказать, что Хольк понимал в моторах не больше, чем в котлетах из конины, а я и того меньше. Знал я только одно — если мотор заглохнет, нам придётся приземлиться у русских. Итак, одна неприятность сменилась другой.

Нет ничего хуже, как совершить вынужденную посадку на чужой территории, особенно в России. Русские ненавидили лётчиков, и если они их ловили, то убивали. Это был единственный риск войны в России, поскольку своих лётчиков там не было… ну, скажем, почти не было.

Я убеждал себя, что русские под нами уходят, но поглядев вниз, обнаружил, что они стреляют по нам из пулемётов; выстрелы раздавались, как лопающиеся в огне орехи.

Внезапно мотор заглох вообще — очевидно, в него попали. Мы спускались всё ниже и ниже, кое — как протянули над лесом и приземлились на брошенной артиллерийской позиции, которая ещё вчера вечером принадлежала русским, как я рапортовал в штаб.

Я сказал об этом Хольку, мы выпрыгнули из аэроплана и попытались скрыться в близлежащем леске, где могли хотя бы как — то защищаться. У меня был пистолет с 6 обоймами, у Холька — ничего.

Остановившись в леске, я вытащил бинокль, увидел бегущего к аэроплану солдата и пришёл в ужас от того, что на нём было кепи, а отнюдь не остроконечный шлем. Я был уверен, что это русский. Но когда он подбежал поближе, Хольк закричал от радости, поскольку солдат оказался гренадером прусской Гвардии. Оказывается, наши войска снова штурмовали эту позицию на рассвете и смяли сопротивление русских.

Всё лето 1915 года я оставался в эскадрилье, участвовавшей в прорыве Маккензена от Горлице к Брест — Литовску. Я был очень юным наблюдателем и практически ни о чём не имел никакого представления.

Как в кавалерии военная жизнь состоит из разведки и рекогносцировок, так и в авиации приходится делать то же самое, только на гораздо больших территориях…»

Немецкое наступление в России постепенно выдохлось. 21 Августа Рихтгофен вновь был возвращён во Францию и направлен в Brieftauben Abteilung Metz под в Остенде — под этим кодовым названием скрывалась дальнебомбардировочная авиачасть. Там он встретил своего старого знакомого — Цоймера.

В начале Сентября он отправляется в испытательный полёт на новом двухмоторном самолёте, который поначалу все называют просто «Grossflugzeuge» — большой самолёт [ Примечание: В германские авиачасти поступили первые пробные тяжёлые двухмоторные самолёты, построенные немецкой фирмой AEG ( Allgcmcinc Elcktrizitacts Gcscllschaft, Berlin — Всеобщая Электрическая Компания ) — AEG G.I. ]. Сам он пишет об этом так:

«В одном из полётов мы оказались далеко над морем. Наш аэроплан имел теперь два мотора, и мы экспериментировали с новым рулевым механизмом, который, как все утверждали, может позволить лететь по прямой даже при одном работающем моторе.

И вот тогда — то я вдруг увидел внизу, но не на воде, а под водой, судно. Это было забавно. Когда море спокойно, то действительно можно видеть почти до дна. Конечно, не на глубину в 25 миль, но на несколько сотен ярдов [ 1 ярд равен 3 футам или 0,9144 м, 1 миля равна 1,852 км ] — точно. И моё предположение о том, что корабль плывет не по воде, а под водой, оказалось истинным, хотя поначалу мы очень сильно в этом сомневались. Я сказал о моём открытии Цоймеру и мы спустились ниже, чтобы окончательно удостовериться. Я, конечно, не великий знаток морского дела, но всё же смею утверждать, что это была субмарина. Но какого государства ? Этот сложный вопрос мог быть разрешён только специалистом, да и то не всегда. Различить под водой цвета — дело нелёгкое, а флага на судне не было. Кроме того, подводные лодки вообще ходят без опознавательных знаков. У нас была с собой пара бомб, и я долго думал, бросать их или нет. Нас с лодки, конечно, не видели. Мы могли летать прямо над ней без всякого для себя риска и дожидаться, пока она не всплывёт на поверхность. Тогда можно было бы и уронить наши яйца.

Так мы летали до тех пор, пока я неожиданно не заметил, что вода из аппарата охлаждения постепенно испаряется. Мне это не понравилось, и я сообщил об этом напарнику. Лицо у него вытянулось, и мы поспешили домой. Тем не мене мы находились в 12 милях от берега и могли бы залететь ещё дальше. Мотор начал работать медленнее, и я уже приготовился к непредвиденному холодному купанию. Но ура, гип — гип ура, мы дотянули до берега ! Наш огромный круглобокий, как яблоко, аэроплан дотянул на одном моторе и новом рулевом механизме. Мы достигли берега и умудрились приземлиться в гавани без особых трудностей».

25 Сентября 1915 года после артподготовки, начавшеймя 22 Сентября, французские войска атаковали германские позиции в Шампани и Артуа и за 2 дня продвинулись на несколько километров. Бои в Шампани продолжались до 20 Октября, в Артуа до 13 Октября. Вспоминает Манфред фон Рихтгофен:

«Приятные дни в Остенде скоро миновали, поскольку разгорелась битва за Шампань, и мы вылетели на фронт, чтобы помочь нашим войскам своими огромными аэропланами…

Однажды я летел с Остеротом, у которого аэроплан был много меньше моего. Мили за 3 перед фронтом мы столкнулись с двухместным «Фарманом». Он позволил нам приблизиться, и первый раз в жизни я увидел своего воздушного противника буквально лицом к лицу. Остерот умело летел прямо бок о бок с ним, давая мне прекрасную возможность стрелять. Может быть, поначалу он нас просто не заметил и начал стрелять только тогда, когда у меня заело винтовку. Выпустив весь запас пуль ( около 100 ), я не поверил своим глазам, вдруг обнаружив, что мой враг круто уходит вниз нелепыми спиралями. Я проводил его глазами и постучал по шлему Остерота, чтобы привлечь и его внимание. А враг всё падал и падал и, наконец, рухнул в огромную воронку. Аэроплан воткнулся носом в землю, а хвост указывал прямо в небеса.

Судя по карте, он упал в 3-х милях от линии фронта — значит, мы посадили его на вражеской территории. А жаль, так бы я официально записал себе одну победу. Но как бы то ни было, я был горд своим успехом — ведь я его всё — таки подбил ! И мне было всё равно, поверят мне или нет».